24 марта, 14:16
Основные дискурсы модерного национализма. Часть 1.

Объемные, но не очень внятные дискуссии, которые ведутся в последнее время, лично для меня сделали очевидным необходимость ответа на вопрос: а действительно ли те люди, которые сегодня у нас называются «националистами», могут расписываться за всех националистов в широком смысле этого слова?

Действительно, им бы хотелось выступать не только от имени всех националистов, но и от имени «всего украинского народа». За доказательствами далеко ходить не нужно. "Мы украинцы должны..." - это обычная фраза в такой дискуссии. Я уже не говорю о подписантах «Національного Маніфесту», для которых ключевым фактором понятия «нации» выступает «кровь и земля». Ниже будет излагается не моя точка зрения на этнический подход к пониманию нации (об этом см.: О генах, Гена нации або Гей Евгеника, Лабораторная работа або кацапский генафонд), а небольшой исторический дискурс об этом.



Мне кажется, что большинство из тех, кто читает этот текст, считают себя украинцами. Лично я стал осознавать себя «украинцем» приблизительно лет в пять, когда видел вокруг себя людей с другим цветом кожи и говорящих на непонятных языках (мое детство прошло в военном городке при военном училище, в котором училось много африканцев, арабов и прочих «дружественных народов, которые встали на путь социалистического развития»). Естественно о факторах идентичности я сильно не размышлял, как и другие дети этого возраста, так как понимание таких абстракций требует какого-никакого опыта.

Объяснить первобытному человеку, что такое "нация", так же невозможно, как и трехлетнем ребятишкам. В конце концов, даже в средневековье «нация» была чем-то слишком абстрактным, так как люди себя отождествляли прежде всего со своей местностью, а более широкие сообщества представлялись в основном в категориях веры, общественного положения и подданства.

Сегодня сложно представить общество, в котором язык не имеет никакого символического значения и является не более, чем удобным инструментом коммуникации. Никто не додумывался латынь называть «языком оккупанта», а российская знать на «языке агрессора» изъяснялась лучше, чем на родном. Гербы и флаги символизировали тогда не нацию, а конкретные благородные роды.



Само же понятие «нация» появляется еще в Древнем Риме. Латинское natio - рождение, происхождение, род (от nasci - рождаться) - употреблялось прежде всего в отношении групп иностранцев, прибывающих в Рим в качестве гастарбайтеров и не имевших тех же прав, что и римляне. В средневековых университетах этой категорией описывались группы студентов из разных краев (не конкретных, а достаточно произвольно сгруппированных по географическому или языковому признаку; эта бюрократическая категоризация имела сугубо прикладной и временный характер и никоим образом не влияла на формирование какой-то постоянной общей идентичности за пределами университета у студентов , скажем, из Италии, Франции и Испании, записанных в Париже под общим рубрикой «l'honorable nation de France», или студентов из Англии и Германии, зарегистрированных как «la constante nation de Germanie»). Но поскольку эти студенческие сообщества функционировали как общества взаимопомощи, а также принимали участие в общеуниверситетских диспутах, то термин natio начал указывать не только на регион общего происхождения, но и на определенную общую позицию и деятельность.

В этом смысле - как сообщество, объединенное взглядами, - термин «нация» был применен к участникам эклессиастических дискуссий на церковных соборах, в которых представители университетов принимали активное участие. А поскольку среди участников были также представители светской и церковной власти, термин «нация» начал обозначать политическую, культурную, а впоследствии и социальную элиту. Принадлежность участников церковных соборов к определенной «нации» закрепляла за ними высокий статус также за пределами собора, придавая ей символический характер.



Поэтому «нацией» становится вся элита - сначала в Англии, затем - через диффузию идей и взглядов - и в других странах. Европейские просветители постепенно распространяют понятие нации из аристократии на другие слои общества, а Французская революция утверждает именно такую, эгалитарную нацию как главного суверена, носителя всех прав и свобод.

Этот процесс эгалитаризации не был легким и прямолинейным: достаточно взглянуть хотя бы на классическую «Историю Русов» (1818) - один из краеугольных камней будущего украинского проекта, - чтобы убедиться, что для ее автора русско-украинская нация - это нация прежде всего казацких старшин и их потомков, но отнюдь не селянского простонародья, к которому благородный автор относится весьма пренебрежительно. Должно пройти еще несколько десятилетий, чтобы появились кирилло-мефодиевцы с «Книгой бытия украинского народа» и страстным Шевченковским стремлением «возвеличити отих малих рабів німих» – «і мертвих, і живих, і ненароджених».



Впрочем, осознание нации как всего населения - это только первая часть проекта. Вторая и, как кажется, намного более сложная часть - это усвоение простой на первый взгляд идеи не только интеллектуалами, но и самим населением. Превращение крестьян во французов продолжалось более века. Превращение крестьян в украинцев не завершилось до сих пор. Вот уже двадцать лет социологические исследования стабильно показывают, что треть населения отождествляет себя прежде всего со своим городом, селом или регионом. И только чуть больше половины - с Украиной как нацией, в этническом смысле или гражданском.

Сегодняшние украинцы безусловно, знают, что такое «Украина» и даже что такое «гимн», однако термин «нация» остается для них и в дальнейшем слишком абстрактным, а «государство» - слишком чужим и дисфункциональным, чтобы у них могло возникнуть непреодолимое желание с этим государством или этой нацией себя отождествить. Именно поэтому «донбасский и крымский народы», как категория самоидентификации, появилась не на пустом месте.

Другими словами, первая задача настоящих модерновых националистов возвратить понятию «нация» внятное наполнение. О двух других задачах будет продолжение.

Зреферовано за допомогою джерела