Парадоксы революции: переворот с перепугу

17 января, 10:34
Понимание, что большинство не поддерживает их утопию, толкнуло большевиков на новый раунд борьбы за власть

Понимание, что большинство не поддерживает их утопию, толкнуло большевиков на новый раунд борьбы за власть.

Конечным пунктом Великой российской революции (ВРР) часто, но ошибочно называют переход победившего режима к НЭПу, произошедший в начале 1920-х.

Хотя и в самом деле году к 1925-му жизнь с виду вполне наладилась.

Золотой век был недолог

Крестьяне, избавленные от продразверсток, приходили в себя после голода и войн. Верховный идеолог Бухарин так прямо им и говорил: «Обогащайтесь, накапливайте!» Заработки городских рабочих приближались к дореволюционным. Как из-под земли возник частный сектор и стал задавать тон в торговле и мелком производстве. Премьер-министр Рыков и начальник финансового ведомства Сокольников, открыв для себя азы экономики, осваивали прелести сбалансированного бюджета и твердой валюты — советский червонец даже начинал котироваться на мировых биржах.

А часть недавних белых эмигрантов, самым ярким из которых был обласканный большевиками профессор Устрялов, сформулировала целую идеологию, так называемое сменовеховство, стержнем которой стала вера, будто боевая фаза революции позади и в дальнейшем новому режиму предстоит шаг за шагом превратиться в осмотрительную, национально ориентированную власть.

Но уже осенью 1925-го внимательный наблюдатель мог уловить, что золотой век НЭПа закончен. Режим резко увеличил инвестиции в государственную промышленность. Средства на это пытались изъять из сельского хозяйства, скупив у крестьян по принудительно низким ценам зерно и задорого продав его за границу. Получалось плохо. Как бы вопреки экономической логике, объектами травли со стороны административной и пропагандистской машины стали самые производительные из крестьянских хозяйств, так называемые кулацкие. «Обогащаться, накапливать» и послужить тем самым поставщиками ресурсов для индустриализации им запретили.

Бухарин взял свой призыв обратно. Госбюджет опять свели с огромным дефицитом, затыкая дыры эмиссией. Потребительские товары один за другим исчезали из открытой торговли и превращались в объекты для спекуляций. Мимолетная твердость советской валюты ушла в прошлое и превратилась в легенду, которую в дальнейшем с гордостью пересказывали из уст в уста до последних лет cоветской власти.

До «великого перелома», произошедшего в 1929-м, оставалось еще несколько лет, но на самом деле прямая дорога к нему была проложена уже в последние месяцы 1925-го — года, который с куда большим основанием следует назвать переломным.

Чтобы понять, почему это произошло, надо вернуться в 1920-й — к финалу «военного коммунизма». Кстати, это словосочетание тогда было не очень-то в ходу. Лозунги были проще и честнее: «милитаризация труда», «милитаризация профсоюзов» и т. д. Милитаризации не стеснялись. Наоборот, считали достижением.

Рай казался близким

Промышленность к 1920-му была сплошь национализирована, частный сектор в городах запрещен, продовольствие и другие необходимые товары распределяли по карточкам и ордерам. У крестьян силой изымали продукты, которые им не удавалось спрятать.

Эта система возникла стихийно, шаг за шагом, но вполне укладывалась в большевистскую утопию. Предполагалось, что теперь, когда близится окончание внутренних и внешних войн, можно будет, наконец, по-настоящему развернуть плановую экономику со всеми ее, как думалось большевикам, историческими преимуществами, и под руководством бюрократии, силами «трудовых армий», достичь «более или менее развитого социалистического хозяйства в течение 3-4-5 лет».

Весной 1920-го эта стратегия была узаконена очередным партийным съездом и проводилась примерно полгода в обстановке голода и развала. Уже осенью крестьянские мятежи разгорались быстрее, чем их успевали подавлять. В начале 1921-го забастовал Петроград. Чуть позже восстал Кронштадт. Лозунги мятежников и забастовщиков в целом укладывались в эсеро-меньшевистское русло — прекратить грабить крестьян, разрешить свободно торговать, советскую систему власти сохранить, но упразднить в ней большевистскую гегемонию.

Надо сказать, что хотя на тот момент экономика страны была превращена во вполне тоталитарную, в политической жизни тоталитаризма в классических его формах еще не было. Существовали и временами открыто о себе заявляли остатки старых социалистических партий. А главное — сами большевики были разделены на несколько фракций, которые довольно свободно и даже легально соперничали друг с другом.

И вот весной 1921-го Ленин с группой сподвижников провозгласил грандиозный двойной маневр: отменил тоталитаризм в экономике и ввел его в политике.

Хорошо задуманный антракт

НЭП, по крайней мере в первые свои годы, выглядел реализацией идей умеренных социалистов: правых эсеров, социал-демократов—меньшевиков и им подобных. Но этот курс, противоречащий базовым большевистским установкам, был уже на старте объявлен временным («всерьез и надолго, но не навсегда») и проводимым лишь в качестве уступки несознательному народному большинству.

И в том же 1921-м в самой большевистской партии наложили запрет на любую фракционную деятельность, а унаследованные от прошлого социалистические партии в течение пары последующих лет были добиты и официально распущены.

Режим упреждающим порядком принял меры, чтобы не позволить себе переродиться в устряловском вкусе, и окружил себя кольцом заграждений от враждебной НЭПовской стихии. Его столкновение с этой стихией было почти предопределено.

Сталинский «великий перелом» только своей формой — исключительно жестокой и даже в сугубо административном смысле нерациональной — был импровизацией диктатора. Но сама его суть вовсе не была новинкой. Основатели НЭПа именно так его и спроектировали — как перерыв между двумя раундами революции.

Колхозы вместо демократии

В первые годы НЭПа оставалась все же вероятность, пусть и не очень большая, что большевики понемногу забудут о первоначальных своих намерениях и приспособятся к реалиям НЭПа, если убедятся в прочности своих политических позиций и поймут, что их власти ничто не угрожает.

Но в роковом 1925 году им окончательно открылось, что это не так. Недовольные низкой явкой на советских выборах, они ослабили вожжи и дали возможность избирателям, особенно в крестьянских районах и, конечно, только на низовых уровнях, выдвигать и выбирать тех, кого они хотели.

Результаты вогнали большевиков в шок. Они обнаружили, что, как и в 17-м году, остаются партией меньшинства. Казенные выдвиженцы сплошь и рядом проваливались. «У нас даже деревенские старухи меньшевиствовали и эсерствовали», — сокрушался партработник в кругу коллег.

Деревня одобрила НЭП, но так и не поверила большевикам. Этот парадокс объясняет, почему ВРР не закончилась НЭПом.

С этого момента игры в демократию были навсегда прекращены, а сельские авторитеты («кулаки») окончательно записаны во враги режима. Их хозяйства подлежали постепенному удушению, а средства на индустриализацию отныне искали в других источниках. К мысли о раскулачивании и о колхозах пришли не сразу, но поскольку режим не мог политически опереться на преуспевающую часть крестьянства, то других вариантов у него и не было.

Последний раунд

Повторю: большевики только в самом начале ВРР были незначительной группкой. Уже к концу 1917-го они сделались второй политической силой страны, а в крупных городах — первой. Роль городского политического гегемона они сохранили и в 1920-х, но сверх того обзавелись гигантской административно-силовой и пропагандистской машиной и избавились от всех конкурентов. Их актив верил в коммунистическую утопию, которую искренне считал исторической неизбежностью, а ее исполнение — своей миссией.

Не обладая численным превосходством над крестьянским большинством страны, режим был уже физически и идеологически сильнее его.

В первой половине 1930-х закончился второй раунд революции, не менее жестокий, чем первый. На этот раз победа большевистской системы была окончательной. Страну железной рукой приспособили к новому режиму. Она с ним слилась. Через полтора десятка лет после своего начала ВРР пришла к финальной точке.

Ритуалы и уроки

И вот сейчас столетие революции собираются отметить ритуальным примирением потомков красных с потомками белых.

Все это настолько неестественно, что не спрашиваю даже, какое место на этом торжестве отведут потомкам других участников и жертв ВРР.

Ну, хотя бы потомкам эсеров. В этой партии в 1917-м состоял миллион человек — вчетверо больше, чем тогда же у большевиков и заметно больше, чем потом у белых. Они ли не жертвы? В 1930-е тех бывших эсеров, которые не смогли скрыть прежнюю свою партийность, ждали в лучшем случае лагеря.

Перечислять политические группы, сословия и племена, которые жестоко пострадали на разных стадиях ВРР, можно очень долго. Но все уцелевшие жертвы, в том числе и бывшие белые, спасая себя, сливались с советским пейзажем, скрывали прошлое, переписывали биографии. Все стали красными. Нынешняя Россия — не постфранкистская Испания. «Примирение» может быть организовано только как казенная инсценировка.

С этим яснее ясного. Сложнее с «уроками», которые вроде бы полагается из революции «извлечь».

Политические уроки? О них можно было бы говорить, если бы сохранилась хоть какая-то политическая преемственность между тем, что было сто лет назад, и что существует сегодня. Какая партия или движение производит себя сегодня от кадетов? От эсеров? От меньшевиков? Тот, кто знает, какими были тогдашние политические активисты, согласится, что нынешние, даже и выступающие иногда под похожими названиями, совсем другие.

Похож ли режим? Ну конечно, он разом напоминает и царистский, и большевистский. И, видя сегодняшнюю нашу власть, легче понять, как был устроен и как работал царизм. И ленинско-сталинский ЦК тоже.

Но вот пройти обратным путем и с помощью исторических аналогий предсказать политическое будущее Владимира Путина, по-моему, невозможно. Сегодняшняя власть не повторяет вчерашнюю и позавчерашнюю, при всем своем очевидном с ними сходстве.

Что остается? По-моему, стараться узнать о ВРР как можно больше и сделать выводы для себя самостоятельно.

Кто-то скажет: самое печальное в ВРР — это раз за разом побеждавший принцип «победитель получает все, а побежденный все теряет». Другой возразит: постсоветскую Россию как раз и погубило то, что в 91-м побежденным оставили слишком много, обошлись без люстраций.

Этот спор из тех, у которых не бывает конца. Но если оба лагеря в этой дискуссии познакомятся с техникой и масштабами революционных «люстраций», с семнадцатого и по тридцать какой-нибудь год, то станут куда объемнее видеть и глубже понимать саму проблему, даже если и останутся при разных мнениях.

Ну, а меня сильнее всего впечатляет религиозная вера революционеров в то, что история на их стороне. Вера, которая сначала вела их от победы к победе, а потом обманула и загнала в капкан.

ВРР, с ее великими делами и великими преступлениями, стараются сейчас превратить в балаган, завалить выдумками и пошлыми побасенками. Надеюсь, не получится.