25 марта, 09:41
Есть один риторический приём, которому нет цены в полемике: когда твой аргумент подтверждает не союзник, а враг. Не либерал, не реформатор, не «западник» — а тот, от кого этого меньше всего ждешь.
Именно поэтому цитата Константина Победоносцева об эпохе Николая I стоит больше, чем целые тома критической публицистики. Это говорит не прокурор об обвиняемом. Это адвокат, который, думая, что описывает прошлое, подписывает приговор настоящему.
Победоносцев — обер-прокурор Святейшего Синода, архитектор контрреформ Александра III, человек, называвший парламентаризм «великой ложью нашего времени» и искренне ненавидевший любую форму народного представительства. Заподозрить его в симпатиях к либерализму — значит не знать ничего о русской реакционной мысли. И вот этот реакционер из реакционеров, описывая эпоху Николая I спустя несколько лет после смерти царя, пишет следующее:
«Идея о патриотизме, которую покойный государь открыто стремился превратить в понятие о службе правительству, как будто вовсе исчезла из сознания наших правителей от мала до велика; служба государственная почти повсеместно сделалась службою — лицу Начальника, или службою мамону».
Остановимся. Даже Победоносцев — для которого самодержавие было священным — был вынужден признать: Николай I подменил патриотизм культом личной лояльности. Не государству, не народу — Начальнику. Это и есть квинтэссенция режима, с которым мы имеем дело в сегодняшней России. Путинская «вертикаль власти» — не новая управленческая модель. Это архаичная система личной преданности, возведенная в ранг государственной идеологии.
Далее Победоносцев описывает механику системы с хирургической точностью:
«Несколько любимцев, не имевших понятия о законе и законности и не знавших предела своему самовластию, захватили в свои руки всю государственную власть в России. Под личиною преданности престолу и не думая об Отечестве, которое давно от себя отделили, эти люди систематически запирали дорогу всякой здравой мысли, всякой правде, которая отыскивала себе путь к престолу, систематически обманывая государя, прервав навсегда непосредственное отношение его к делам и к народу, и всё управление превратили в мёртвый механизм, для которого живой человек не значит ничего, но вся цель состоит в бумажной очистке и бумажном исполнении».
«Под личиною преданности престолу». Вот ключ. Путинская элита — Ротенберги, Сечины, Патрушевы — это не государственники. Это мародёры, научившиеся говорить языком государственности. Они так же давно «отделили от себя Отечество», так же «систематически запирали дорогу всякой здравой мысли». Не изменилось ничего, кроме фамилий и цифр на офшорных счетах.
Примечательна и фраза о министре юстиции графе Викторе Панине, которого Победоносцев считал воплощением той эпохи: «Личность Панина принадлежит к числу самых замечательных личностей минувшего царствования. Только при Николае, только в эту годину и область тёмную мог явиться на сцену и стать главным деятелем такой человек тьмы!» Замените «Николай» на «Путин» — и получите точный портрет любого из нынешнего кремлевского круга. Медведев с его ядерными страшилками. Патрушев с его конспирологическими пасквилями. Дюмин, Ковальчук, Кадыров. «Люди тьмы», возможные лишь в этот тёмный час — и ненужные никому за его пределами.
Установка самого Панина — что «не следует допускать в России адвокатуры, потому что опасно распространять знание законов вне круга лиц служащих» — это не история. Это методичка, по которой Россия последние двадцать лет уничтожала независимую юрисдикцию, преследовала адвокатов, ликвидировала правозащитные организации. Содержание не изменилось ни на йоту.
Вот что делает параллель «Путин — Николай I» не публицистическим преувеличением, а структурным диагнозом. Гитлер строил новое. Страшное, преступное — но новое. У него были идеология будущего, расовый проект, амбиция переписать антропологию человечества. Николай I ничего не строил. Он консервировал. Его режим держался на трёх китах: православие, самодержавие, народность — то есть на замораживании всего, что могло двигаться. Любое движение считалось опасностью, любая мысль — угрозой. И именно этому посвящены все строки Победоносцева:
«Тьма всё гуще и безотраднее ложилась на Россию, и движение мысли, обнаружение истины, сделалось почти невозможно».
Путинская Россия — это та же тьма. Не инфернальная злоба нацистского режима, а нечто значительно менее зрелищное и значительно более живучее: бюрократическая темнота, институциональное гниение, системное подавление любой живой мысли. Фашизм можно уничтожить в бою — он достаточно кристалличен для этого. Николаевщину невозможно уничтожить одним ударом. Она растворяется, отступает, пережидает и возвращается.
Конец Николая I Победоносцев описывает с обезоруживающей искренностью: «С кончиною Николая железная рука властителя опустилась, и лучи света начали мало-помалу проникать сквозь тьму неведения. Как малые дети обрадовались мы этому неожиданному явлению, давно не испытанному в России; как малые дети, начав дышать несколько свободнее».
Победоносцев описывал 1855 год. Но именно так, по всей вероятности, будет выглядеть Россия после Путина — если он закончит так же, как Николай, то есть потерпев поражение в собственной Крымской войне и умерев под тяжестью её последствий. Или как Сталин — внезапно, оставив после себя систему, которая секунду поколебалась — и выдохнула.
Разница между ними лишь в том, что Сталин оставил после себя ГУЛАГ и атомную бомбу. Николай — оставил крепостное право и проигранную Крымскую кампанию. Путин оставит — что? Миллион мёртвых в бессмысленной войне, деиндустриализованную экономику и поколение, выросшее в убеждении, что «патриотизм» — это служба Начальнику.
Но главное — и это важнейший урок Победоносцева — даже самый убеждённый защитник той системы, когда она заканчивается, вздыхает с облегчением: «как малые дети, начав дышать несколько свободнее».