Насильственная русификация стран Балтии и массовые депортации

80 лет назад Советская Россия оккупировала три балтийские страны. 14 июня 1940 года СССР предъявил ультиматум Литве, а 16 июня — Латвии и Эстонии, обвинив правительства этих стран в грубом нарушении Договоров о взаимопомощи, подписанных под давлением Москвы осенью 1939 года, вскоре после пакта Молотова-Риббентропа.

После ультиматума в три страны ввели дополнительные контингенты русских войск. Созданные под дулом пистолета новые правительства назначили внеочередные парламентские выборы, а коллаборационные парламенты быстро провозгласили создание марионеточных республик, которые были приняты в СССР уже в начале августа. 

Насильственная русификация обернулась для стран Балтии серией массовых депортаций представителей интеллигенции, духовенства, бывших политиков, военных и зажиточных крестьян. Во время июньской операции 1941 года из Литвы, Латвии и Эстонии было вывезено свыше 40 тысяч человек, а в ходе второй волны 1949-го года — около 100 тысяч. 

Энн Тыугу, Эстония 

Энн Тыугу, эстонский математик, 14 июня 1941 года в возрасте 6 лет депортирован в Сибирь вместе с родителями. Во время перестройки Энн Тыугу стал народным депутатом от ЭССР. Он был одним из инициаторов резолюции, принятой 24 декабря 1989 года Съездом народных депутатов СССР и осудившей секретный протокол к пакту Молотова-Риббентропа. Интервью с Энном Тыугу было записано в январе, а 30 марта 2020 года его не стало. 

Я помню это утро – 14 июня. Мы были на даче под Таллинном. Я был еще в постели, но уже светило солнце. Подъехал грузовик, пришли мужчины с винтовками, говорили на чужом языке. Я русский не понимал, а мама понимала. Мой папа был телеграфистом, и когда его в Первую мировую послали работать вглубь России, она, 16-летняя девушка, сбежала из дома вслед за ним. Поэтому она хорошо понимала русские реалии, и это нас сильно спасало во время ссылки. 

Помню, что мама сильно расстроилась. А я стал ее утешать. Я узнал, что нас увозят в Россию и сказал ей: «Ты что, там же колхозы, там хорошо живут!» Я же уже читал появившиеся свежие советские издания для детей на эстонском. Но от этих моих утешений ей стало только хуже. Нас с мамой погрузили в грузовик и повезли в город. Там на работе арестовали отца. А потом заехали и на нашу городскую квартиру, где в этот момент был мой старший брат. Он был на 14 лет старше меня. В общем, собрали всю семью. 

А дальше – как у всех. Вагон для скота, в нем я пристроился к окошку и смотрел. Пытался утешать маму, но потом понял, что ничего хорошего из этого не выходит... В поезде нас сразу расселили по разным вагонам. Мы были с мамой в одном, папа – в другом. Юношей, как мой брат, тоже отдельно. Мужчин отправили на север. И отец там и умер. А брата с остальными молодыми ребятами – на лесозаготовки. 

Мы долго ехали, потом нас высадили где-то около реки Вятки. Там нам дали странную на вкус овощную икру, соленый сыр, но все-таки это была хоть какая-то еда. Затем нас, примерно двадцать семей, расселили в городе Уржум – по семьям. Так мы и жили. С нами жила жена бывшего министра с сыном примерно моего возраста. Она ничего не могла, ничего не умела, языка не знала. Ей было совсем тяжело. 

Мама сразу устроилась на работу на лыжную фабрику и вечером приносила мне еду из своего пайка. Помню, как ждал ее. Вообще город Уржум, откуда, кстати, был родом Сергей Киров, был известен спиртоводочным заводом. Когда снег выпадал, туда издалека люди целыми обозами приезжали за водкой. У нашей хозяйки собирались эти виновозы: бородатые, с красными лицами мужики, которые мне казались разбойниками. Мама допоздна была на работе, а я язык не понимаю, сижу в углу за занавеской. Мне было жутко страшно. Они пытались меня угостить хлебом, а он мне казался заплесневелым. И я сопротивлялся. 

Но вообще в местное общество я включился довольно быстро. В детском саду я сперва научился говорить: «Дайте, пожалуйста, чаю. Дайте, пожалуйста, хлеба». Хлеба можно было не спрашивать, потому что его было мало, а добавку чая всегда давали. А в школе у нас были прекрасные пожилые учительницы, сосланные из Ленинграда, которые меня берегли. Но были и молодые учительницы-комсомолки, которые меня считали фашистом. 

Когда мне еще не исполнилось и десяти, умерла мама. У нее на спине, около лопатки, образовалось рожистое воспаление. Была зима, начало 1945 года, и надо было пилить и колоть дрова. Ей самой было тяжело, и она меня попросила: «Может, ты распилишь одно?» А я не мог справиться с этой большой пилой. И от этой тяжелой работы, во время движения, у мамы случилось заражение крови... и все. А пенициллин был только на фронте. И тогда я вдруг оказался один. Мама же для меня была всем, я был мамин сынок. Брат устроился шофером, дома практически не бывал. 

Я быстро выучился правильно писать по-русски, и наша классная руководительница, зная, что я остался без мамы, давала мне подработку — прописи других детей на проверку. И за эту свою работу я заслуженно получал на обед лишний кусок хлеба. Другая учительница в деревенской школе тоже меня «прикрыла». Нам в школе говорили, что Гитлер – разбойник. Показывали картинки с ним. Он там выглядел карикатурно ужасно. А меня черт дернул за язык – я сказал нашей учительнице: «Гитлер на самом деле не такой, у меня есть его фотография». Она говорит: «Ну? Откуда?» Я говорю: «У нас маленькая энциклопедия есть». Она заинтересовалась: «Принеси покажи». Я принес маленькую энциклопедию – единственную книгу, которую привез с собой из Эстонии, и показал там фото Гитлера. Она посмотрела и сказала: «Да, на человека похож... Но ты не показывай никому». 

Заботилась обо мне и хозяйка, к которой мы с мамой переехали за некоторое время до ее смерти. Я приходил из школы, и для меня всегда был чугунный горшочек с горячей картошкой, брюквой… Но в 1945-м году было совсем голодно. Нас с братом увезли в трудовой лагерь – подобие совхоза. Там работали зэки уголовники, разные военнопленные и мы, высланные эстонцы. Там были и женщины, и молодые люди, и дети. Нас кормили плохо, но поскольку там выращивали пшеницу, то, я думаю, все воровали зерно – рассовывали по карманам… 

Домой, в Эстонию меня вернул один башкир, друг моей тети. Его звали Степан Шубин. Он работал шофером в НКВД в Эстонии. В 1946 году он поехал навещать родню в Башкирию, и тетя попросила заехать в Уржум – забрать меня. Поскольку он служил в НКВД, то ему не составило труда достать справку: «Гражданину Энну Тыугу, 1935-го года рождения, разрешено проживание в Эстонской ССР». А больше ничего и не надо было – штамп НКВД и все. Степан договорился с начальником лагеря, чтобы он отпустил меня и еще двух девушек-сирот. Правда, в 1949-м году их вновь увезли в ссылку. А меня забрать не смогли – я в это время лежал с высокой температурой в тифозной больнице. 

Со Степаном мы добрались до Кирова. Оттуда в плацкартном вагоне доехали до Ленинграда. Большой город после деревни меня потряс. Машины, трамваи... У меня на глазах из-за угла с грохотом выезжает трамвай, под него попадает мужик и ему отрезает обе ноги… А вечером сели на поезд, утром меня встретила тетя, которая обо мне заботилась, пока у нее хватало сил. Брат же вернулся только в 1956-м, уже при Хрущеве.